Гоголь ночь перед рождеством

Последний день перед Рождеством прошел. Зимняя, ясная ночь наступила. Глянули звезды. Месяц величаво поднялся на небо посветить добрым людям и всему миру, чтобы всем было весело колядовать и славить Христа 1. Морозило сильнее, чем с утра; но зато так было тихо, что скрып мороза под сапогом слышался за полверсты. Еще ни одна толпа парубков не показывалась под окнами хат; месяц один только заглядывал в них украдкою, как бы вызывая принаряживавшихся девушек выбежать скорее на скрыпучий снег. Тут через трубу одной хаты клубами повалился дым и пошел тучею по небу, и вместе с дымом поднялась ведьма верхом на метле.

Если бы в это время проезжал сорочинский заседатель на тройке обывательских лошадей, в шапке с барашковым околышком, сделанной по манеру уланскому, в синем тулупе, подбитом черными смушками, с дьявольски сплетенною плетью, которою имеет он обыкновение подгонять своего ямщика, то он бы, верно, приметил ее, потому что от сорочинского заседателя ни одна ведьма на свете не ускользнет. Он знает наперечет, сколько у каждой бабы свинья мечет поросенков, и сколько в сундуке лежит полотна, и что именно из своего платья и хозяйства заложит добрый человек в воскресный день в шинке. Но сорочинский заседатель не проезжал, да и какое ему дело до чужих, у него своя волость. А ведьма между тем поднялась так высоко, что одним только черным пятнышком мелькала вверху. Но где ни показывалось пятнышко, там звезды, одна за другою, пропадали на небе. Скоро ведьма набрала их полный рукав. Три или четыре еще блестели. Вдруг, с противной стороны, показалось другое пятнышко, увеличилось, стало растягиваться, и уже было не пятнышко. Близорукий, хотя бы надел на нос вместо очков колеса с Комиссаровой брички, и тогда бы не распознал, что это такое. Спереди совершенно немец 2: узенькая, беспрестанно вертевшаяся и нюхавшая все, что ни попадалось, мордочка оканчивалась, как и у наших свиней, кругленьким пятачком, ноги были так тонки, что если бы такие имел яресковский голова, то он переломал бы их в первом козачке. Но зато сзади он был настоящий губернский стряпчий в мундире, потому что у него висел хвост, такой острый и длинный, как теперешние мундирные фалды; только разве по козлиной бороде под мордой, по небольшим рожкам, торчавшим на голове, и что весь был не белее трубочиста, можно было догадаться, что он не немец и не губернский стряпчий, а просто черт, которому последняя ночь осталась шататься по белому свету и выучивать грехам добрых людей. Завтра же, с первыми колоколами к заутрене, побежит он без оглядки, поджавши хвост, в свою берлогу.

Между тем черт крался потихоньку к месяцу и уже протянул было руку схватить его, но вдруг отдернул ее назад, как бы обжегшись, пососал пальцы, заболтал ногою и забежал с другой стороны, и снова отскочил и отдернул руку. Однако ж, несмотря на все неудачи, хитрый черт не оставил своих проказ. Подбежавши, вдруг схватил он обеими руками месяц, кривляясь и дуя, перекидывал его из одной руки в другую, как мужик, доставший голыми руками огонь для своей люльки; наконец поспешно спрятал в карман и, как будто ни в чем не бывал, побежал далее.

В Диканьке никто не слышал, как черт украл месяц. Правда, волостной писарь, выходя на четвереньках из шинка, видел, что месяц ни с сего ни с того танцевал на небе, и уверял с божбою в том все село; но миряне качали головами и даже подымали его на смех. Но какая же была причина решиться черту на такое беззаконное дело? А вот какая: он знал, что богатый козак Чуб приглашен дьяком на кутью, где будут: голова; приехавший из архиерейской певческой родич дьяка в синем сюртуке, бравший самого низкого баса; козак Свербыгуз и еще кое-кто; где, кроме кутьи, будет варенуха, перегонная на шафран водка и много всякого съестного. А между тем его дочка, красавица на всем селе, останется дома, а к дочке, наверное, придет кузнец, силач и детина хоть куда, который черту был противнее проповедей отца Кондрата. В досужее от дел время кузнец занимался малеванием и слыл лучшим живописцем во всем околотке. Сам еще тогда здравствовавший сотник Л…ко вызывал его нарочно в Полтаву выкрасить дощатый забор около его дома. Все миски, из которых диканьские козаки хлебали борщ, были размалеваны кузнецом. Кузнец был богобоязливый человек и писал часто образа святых: и теперь еще можно найти в Т… церкви его евангелиста Луку. Но торжеством его искусства была одна картина, намалеванная на стене церковной в правом притворе, в которой изобразил он святого Петра в день Страшного Суда, с ключами в руках, изгонявшего из ада злого духа; испуганный черт метался во все стороны, предчувствуя свою погибель, а заключенные прежде грешники били и гоняли его кнутами, поленами и всем чем ни попало. В то время, когда живописец трудился над этою картиною и писал ее на большой деревянной доске, черт всеми силами старался мешать ему: толкал невидимо под руку, подымал из горнила в кузнице золу и обсыпал ею картину; но, несмотря на все, работа была кончена, доска внесена в церковь и вделана в стену притвора, и с той поры черт поклялся мстить кузнецу.

Одна только ночь оставалась ему шататься на белом свете; но и в эту ночь он выискивал чем-нибудь выместить на кузнеце свою злобу. И для этого решился украсть месяц, в той надежде, что старый Чуб ленив и не легок на подъем, к дьяку же от избы не так близко: дорога шла по-за селом, мимо мельниц, мимо кладбища, огибала овраг. Еще при месячной ночи варенуха и водка, настоянная на шафран, могла бы заманить Чуба, но в такую темноту вряд ли бы удалось кому стащить его с печки и вызвать из хаты. А кузнец, который был издавна не в ладах с ним, при нем ни за что не отважится идти к дочке, несмотря на свою силу.

Таким-то образом, как только черт спрятал в карман свой месяц, вдруг по всему миру сделалось так темно, что не всякий бы нашел дорогу к шинку, не только к дьяку. Ведьма, увидевши себя вдруг в темноте, вскрикнула. Тут черт, подъехавши мелким бесом, подхватил ее под руку и пустился нашептывать на ухо то самое, что обыкновенно нашептывают всему женскому роду. Чудно устроено на нашем свете! Все, что ни живет в нем, все силится перенимать и передразнивать один другого. Прежде, бывало, в Миргороде один судья да городничий хаживали зимою в крытых сукном тулупах, а все мелкое чиновничество носило просто нагольные; теперь же и заседатель и подкоморий отсмалили себе новые шубы из решетиловских смушек с суконною покрышкою. Канцелярист и волостной писарь третьего году взяли синей китайки по шести гривен аршин. Пономарь сделал себе нанковые на лето шаровары и жилет из полосатого гаруса. Словом, все лезет в люди! Когда эти люди не будут суетны! Можно побиться об заклад, что многим покажется удивительно видеть черта, пустившегося и себе туда же. Досаднее всего то, что он, верно, воображает себя красавцем, между тем как фигура — взглянуть совестно. Рожа, как говорит Фома Григорьевич, мерзость мерзостью, однако ж и он строит любовные куры! Но на небе и под небом так сделалось темно, что ничего нельзя уже было видеть, что происходило далее между ними.

— Так ты, кум, еще не был у дьяка в новой хате? — говорил козак Чуб, выходя из дверей своей избы, сухощавому, высокому, в коротком тулупе, мужику с обросшею бородою, показывавшею, что уже более двух недель не прикасался к ней обломок косы, которым обыкновенно мужики бреют свою бороду за неимением бритвы. — Там теперь будет добрая попойка! — продолжал Чуб, осклабив при этом свое лицо. — Как бы только нам не опоздать.

При сем Чуб поправил свой пояс, перехватывавший плотно его тулуп, нахлобучил крепче свою шапку, стиснул в руке кнут — страх и грозу докучливых собак; но, взглянув вверх, остановился…

— Что за дьявол! Смотри! смотри, Панас!..

— Что? — произнес кум и поднял свою голову также вверх.

— Как что? месяца нет!

— Что за пропасть! В самом деле нет месяца.

— То-то что нет, — выговорил Чуб с некоторою досадою на неизменное равнодушие кума. — Тебе небось и нужды нет.

— А что мне делать!

— Надобно же было, — продолжал Чуб, утирая рукавом усы, — какому-то дьяволу, чтоб ему не довелось, собаке, поутру рюмки водки выпить, вмешаться!.. Право, как будто на смех… Нарочно, сидевши в хате, глядел в окно: ночь — чудо! Светло, снег блещет при месяце. Все было видно, как днем. Не успел выйти за дверь — и вот, хоть глаз выколи!

Чуб долго еще ворчал и бранился, а между тем в то же время раздумывал, на что бы решиться. Ему до смерти хотелось покалякать о всяком вздоре у дьяка, где, без всякого сомнения, сидел уже и голова, и приезжий бас, и дегтярь Микита, ездивший через каждые две недели в Полтаву на торги и отпускавший такие шутки, что все миряне брались за животы со смеху. Уже видел Чуб мысленно стоявшую на столе варенуху. Все это было заманчиво, правда; но темнота ночи напоминала ему о той лени, которая так мила всем козакам. Как бы хорошо теперь лежать, поджавши под себя ноги, на лежанке, курить спокойно люльку и слушать сквозь упоительную дремоту колядки и песни веселых парубков и девушек, толпящихся кучами под окнами. Он бы, без всякого сомнения, решился на последнее, если бы был один, но теперь обоим не так скучно и страшно идти темною ночью, да и не хотелось-таки показаться перед другими ленивым или трусливым. Окончивши побранки, обратился он снова к куму:

— Так нет, кум, месяца?

— Нет.

— Чудно, право! А дай понюхать табаку. У тебя, кум, славный табак! Где ты берешь его?

— Кой черт, славный! — отвечал кум, закрывая березовую тавлинку, исколотую узорами. — Старая курица не чихнет!

— Я помню, — продолжал все так же Чуб, — мне покойный шинкарь Зозуля раз привез табаку из Нежина. Эх, табак был! добрый табак был! Так что же, кум, как нам быть? ведь темно на дворе.

— Так, пожалуй, останемся дома, — произнес кум, ухватясь за ручку двери.

Если бы кум не сказал этого, то Чуб, верно бы, решился остаться, но теперь его как будто что-то дергало идти наперекор.

— Нет, кум, пойдем! нельзя, нужно идти!

Сказавши это, он уже и досадовал на себя, что сказал. Ему было очень неприятно тащиться в такую ночь; но его утешало то, что он сам нарочно этого захотел и сделал-таки не так, как ему советовали.

Кум, не выразив на лице своем ни малейшего движения досады, как человек, которому решительно все равно, сидеть ли дома или тащиться из дому, обсмотрелся, почесал палочкой батога свои плечи, и два кума отправились в дорогу.

Теперь посмотрим, что делает, оставшись одна, красавица дочка. Оксане не минуло еще и семнадцати лет, как во всем почти свете, и по ту сторону Диканьки, и по эту сторону Диканьки, только и речей было, что про нее. Парубки гуртом провозгласили, что лучшей девки и не было еще никогда и не будет никогда на селе. Оксана знала и слышала все, что про нее говорили, и была капризна, как красавица. Если бы она ходила не в плахте и запаске, а в каком-нибудь капоте, то разогнала бы всех своих девок. Парубки гонялись за нею толпами, но, потерявши терпение, оставляли мало-помалу и обращались к другим, не так избалованным. Один только кузнец был упрям и не оставлял своего волокитства, несмотря на то что и с ним поступаемо было ничуть не лучше, как с другими.

По выходе отца своего она долго еще принаряживалась и жеманилась перед небольшим в оловянных рамках зеркалом и не могла налюбоваться собою. «Что людям вздумалось расславлять, будто я хороша? — говорила она, как бы рассеянно, для того только, чтобы об чем-нибудь поболтать с собою. — Лгут люди, я совсем не хороша». Но мелькнувшее в зеркале свежее, живое в детской юности лицо с блестящими черными очами и невыразимо приятной усмешкой, прожигавшей душу, вдруг доказало противное. «Разве черные брови и очи мои, — продолжала красавица, не выпуская зеркала, — так хороши, что уже равных им нет и на свете? Что тут хорошего в этом вздернутом кверху носе? и в щеках? и в губах? Будто хороши мои черные косы? Ух! их можно испугаться вечером: они, как длинные змеи, перевились и обвились вокруг моей головы. Я вижу теперь, что я совсем не хороша! — и, отодвигая несколько подалее от себя зеркало, вскрикнула: — Нет, хороша я! Ах, как хороша! Чудо! Какую радость принесу я тому, кого буду женою! Как будет любоваться мною мой муж! Он не вспомнит себя. Он зацелует меня насмерть».

— Чудная девка! — прошептал вошедший тихо кузнец, — и хвастовства у нее мало! С час стоит, глядясь в зеркало, и не наглядится, и еще хвалит себя вслух!

«Да, парубки, вам ли чета я? вы поглядите на меня, — продолжала хорошенькая кокетка, — как я плавно выступаю; у меня сорочка шита красным шелком. А какие ленты на голове! Вам век не увидать богаче галуна! Все это накупил мне отец мой для того, чтобы на мне женился самый лучший молодец на свете!» И, усмехнувшись, поворотилась она в другую сторону и увидела кузнеца…

Вскрикнула и сурово остановилась перед ним.

Кузнец и руки опустил.

Трудно рассказать, что выражало смугловатое лицо чудной девушки: и суровость в нем была видна, и сквозь суровость какая-то издевка над смутившимся кузнецом, и едва заметная краска досады тонко разливалась по лицу; и все это так смешалось и так было неизобразимо хорошо, что расцеловать ее миллион раз — вот все, что можно было сделать тогда наилучшего.

— Зачем ты пришел сюда? — так начала говорить Оксана. — Разве хочется, чтобы выгнала за дверь лопатою? Вы все мастера подъезжать к нам. Вмиг пронюхаете, когда отцов нет дома. О, я знаю вас! Что, сундук мой готов?

— Будет готов, мое серденько, после праздника будет готов. Если бы ты знала, сколько возился около него: две ночи не выходил из кузницы; зато ни у одной поповны не будет такого сундука. Железо на оковку положил такое, какого не клал на сотникову таратайку, когда ходил на работу в Полтаву. А как будет расписан! Хоть весь околоток выходи своими беленькими ножками, не найдешь такого! По всему полю будут раскиданы красные и синие цветы. Гореть будет, как жар. Не сердись же на меня! Позволь хоть поговорить, хоть поглядеть на тебя!

— Кто же тебе запрещает, говори и гляди!

Тут села она на лавку и снова взглянула в зеркало и стала поправлять на голове свои косы. Взглянула на шею, на новую сорочку, вышитую шелком, и тонкое чувство самодовольствия выразилось на устах, на свежих ланитах и отсветилось в очах.

— Позволь и мне сесть возле тебя! — сказал кузнец.

— Садись, — проговорила Оксана, сохраняя в устах и в довольных очах то же самое чувство.

— Чудная, ненаглядная Оксана, позволь поцеловать тебя! — произнес ободренный кузнец и прижал ее к себе, в намерении схватить поцелуй; но Оксана отклонила свои щеки, находившиеся уже на неприметном расстоянии от губ кузнеца, и оттолкнула его.

Чего тебе еще хочется? Ему когда мед, так и ложка нужна! Поди прочь, у тебя руки жестче железа. Да и сам ты пахнешь дымом. Я думаю, меня всю обмарал сажею.

Тут она поднесла зеркало и снова начала перед ним охорашиваться.

«Не любит она меня, — думал про себя, повеся голову, кузнец. — Ей все игрушки; а я стою перед нею как дурак и очей не свожу с нее. И все бы стоял перед нею, и век бы не сводил с нее очей! Чудная девка! чего бы я не дал, чтобы узнать, что у нее на сердце, кого она любит! Но нет, ей и нужды нет ни до кого. Она любуется сама собою; мучит меня, бедного; а я за грустью не вижу света; а я ее так люблю, как ни один человек на свете не любил и не будет никогда любить».

— Правда ли, что твоя мать ведьма? — произнесла Оксана и засмеялась; и кузнец почувствовал, что внутри его все засмеялось. Смех этот как будто разом отозвался в сердце и в тихо встрепенувших жилах, и со всем тем досада запала в его душу, что он не во власти расцеловать так приятно засмеявшееся лицо.

— Что мне до матери? ты у меня мать, и отец, и все, что ни есть дорогого на свете. Если б меня призвал царь и сказал: «Кузнец Вакула, проси у меня всего, что ни есть лучшего в моем царстве, все отдам тебе. Прикажу тебе сделать золотую кузницу, и станешь ты ковать серебряными молотами». — «Не хочу, — сказал бы я царю, — ни каменьев дорогих, ни золотой кузницы, ни всего твоего царства: дай мне лучше мою Оксану!»

— Видишь, какой ты! Только отец мой сам не промах. Увидишь, когда он не женится на твоей матери, — проговорила, лукаво усмехнувшись, Оксана. — Однако ж дивчата не приходят… Что б это значило? Давно уже пора колядовать. Мне становится скучно.

— Бог с ними, моя красавица!

— Как бы не так! с ними, верно, придут парубки. Тут-то пойдут балы. Воображаю, каких наговорят смешных историй!

— Так тебе весело с ними?

— Да уж веселее, чем с тобою. А! кто-то стукнул; верно, дивчата с парубками.

«Чего мне больше ждать? — говорил сам с собою кузнец. — Она издевается надо мною. Ей я столько же дорог, как перержавевшая подкова. Но если ж так, не достанется, по крайней мере, другому посмеяться надо мною. Пусть только я наверное замечу, кто ей нравится более моего; я отучу…»

Стук в двери и резко зазвучавший на морозе голос: «Отвори!» — прервал его размышления.

— Постой, я сам отворю, — сказал кузнец и вышел в сени, в намерении отломать с досады бока первому попавшемуся человеку.

1 Колядовать у нас называется петь под окнами накануне Рождества песни, которые называются колядками. Тому, кто колядует, всегда кинет в мешок хозяйка, или хозяин, или кто остается дома колбасу, или хлеб, или медный грош, чем кто богат. Говорят, что был когда-то болван Коляда, которого принимали за Бога, и что будто оттого пошли и колядки. Кто его знает? Не нам, простым людям, об этом толковать. Прошлый год отец Осип запретил было колядовать по хуторам, говоря, что будто сим народ угождает сатане. Однако ж если сказать правду, то в колядках и слова нет про Коляду. Поют часто про Рождество Христа; а при конце желают здоровья хозяину, хозяйке, детям и всему дому. Замечание пасичника.

2 Немцем называют у нас всякого, кто только из чужой земли, хоть будь он француз, или цесарец, или швед — все немец.

Стр. 2 »

Солоха — мать кузнеца Вакулы

Мать Вакулы Солоха в повести Гоголя «Ночь перед рождеством» персонаж отрицательный, но очень любопытный.

Характеристика Солохи

Солохе около сорока лет, красавицей не слывёт, но и не дурна собой. Хороша как хозяйка, ловка и бойка настолько, что ей завидуют все деревенские женщины. Есть у этой бабы особое умение — самых степенных казаков к себе приманивать. Возможно, этот талант напрямую связан с её скрытой «второй» сущностью: Солоха не простая баба, она самая настоящая ведьма. Она умеет появляться неожиданно и превращаться в кого угодно. Развлекается, разъезжая на метле по ночному небосводу и таская от туда звёзды без зазрения совести.

Без труда Солоха крутит и с самим чёртом, и с дьячком, и с Головой поселенья, и с Чубом, отцом Оксаны, в которую без памяти влюблён Вакула.

Солоха ещё и хитрая и жадная бабёнка — кланяться и лебезить станет к тому лишь, у кого достаток высок и в закромах припрятаны богатства. Со всеми вместе ходит ведьма и в церковь, да не стоит в самом конце очереди, а в первые ряды встраивается, так что дьяк, глядя на ней поперхивается во время речей.

Солоха и любовники

В предрождественскую ночь, когда за окнами Диканьских хат бушевала метель, к Солохе заглянул чёрт на «огонёк». Но не успел он толком освоиться, да в тепле разнежиться, как в двери постучал Голова, тоже пришедший погостить. Чёрту пришлось забраться в один из трёх мешков, валяющихся на полу. Голова тоже вскоре полез в мешок, так как к Солохе нежданно нагрянул дьяк. Дьяк, в свою очередь, занял третий мешок, не желая встречаться с Чубом. Но, когда домой заявился расстроенный очередным отказом Оксаны Вакула, Чуб был вынужден забраться в тот же мешок. Вслед за остальными заявляется к Солохе казак Свербыгуз, и она его выводит на огород поговорить. Пока мать беседует с гостем, Вакула хватает мешки и, не обращая внимания на их тяжесть из-за своего горя, уносит их из дома. Больше всех на Солоху за этот случай обиделся отец Оксаны Чуб, но дочь за её сына, в конце концов, всё же отдал.

Ночь перед Рождеством

— …Синематограф-то? А как же! Видали, знамо дело. Мы-то хоть и из простых будем, не из столичных, да не лаптем щи хлебаем. Вон давеча у нас отстроили хоромину — я уж, грешным делом, подумал: не сам ли батюшка-император задумал к нам наведаться, не про его ли честь такие расходы? Ан нет — приехал какой-то мужичок, сам весь плюгавенький, но важный, что твой генерал. «Я, — говорит, — синематограф буду вам показывать». Тут бабы наши все, как одна, заголосили: хотим, мол, синематографа, как в петербургах, — и все тут. Ну, меня и самого любопытство разбирать начало: чего там они такое выдумали? Да еще как раз мужичонка-то и объявил: будут Гоголя показывать. Мы с моей Глашкой гоголей отродясь не видывали — а тут такое дело! Стало быть, плюнули да и пошли в этот синематограф.
Как пришли — обомлели: стоит у дверей народу тьма-тьмущая, чуть не вся губерния. «Чего, — спрашиваем, — стоите-то?» «Билетов ждем», — говорят. Ну, я-то, не будь дурак, кума намедни попросил, чтоб он мне два местечка придержал (он у меня к этому, который приехал, помощником устроился). Провел он нас, значит, в хоромы и на табуретах усадил. Сидим, ждем. Перед нами два хлопца какую-то простыню вешают. Народ потихоньку прибывает — мужики-то попритихшие, по сторонам зыркают недоверчиво, а бабы лопочут чего-то, пальцами тычут, ахают. Одна как запричитает: «Ой, — вопит, — не знала, что синематографы по простыням показывают! Я ж теперича на своих заснуть не смогу!». Ну, я смолчал: кругом как-никак культура, лекстричество, табуретки чистые, в углу пианина стоит…
Тут как раз и сам плюгавый пришел, начал свой агрегат позади нас расставлять. Возился он с ним, возился, насилу расставил — и кричит: «Готово, туши свет!» Сразу темно стало — только у этой его штуковины один глаз светит. Начал он чего-то там крутить — и пошли по простыне полоски черные да белые мелькать. «Ну, — думаю, — вона, чего удумали! Ай да синематограф! Это тебе не в бирюльки играть!» Только, оказалось, это еще не все было. Смотрим мы дальше — тут на простыне буквы какие-то заплясали. А грамоте-то у нас не каждый обучен. Мужики с бабами сразу же разгалделись: мы, мол, не книжки сюда пришли читать, давайте обратно полоски, — такую суматоху подняли, что плюгавый свой механизм остановил и как-то пригорюнился. Но я-то смекнул: синематограф — это вещь хитрая, тут понимание требуется. Встал я, значит, и говорю: «Успокойтесь, люди добрые! Синематограф — он не каждого ума дело. Коли вы искусство понимать не способные — милости просим отседова! Никто вас сюда за уши не тянул». Народ приумолк, расселись все обратно на места. Стали дальше глядеть.
После букв появилась на простыне баба щербатая. Все рты поразевали, моя языком зацокала — а я себе думаю: «Не зря, значит, пришли: вот оно — просвещение-то!» Вдруг какой-то в очках начал в углу на пианине наигрывать. Тут уж я не выдержал. Вскочил: «Ты чего, — кричу, — ирод окаянный, музыкать вздумал?! Люди синематограф пришли изучать — а он, видите ли, потренькать тут решил! Перед всей империей нас позоришь!» Вокруг мужики тоже возмущаться начали. Так бы мы его и вытолкали оттудова взашей — да тот, который агрегат крутил, не дал: «Это, — говорит, — он для дела играет, так надо». Ну, раз надо, значит надо. Тогда пущай играет, раз оно надо, — аль мы не понимаем? Стало быть, сели мы дальше простыню смотреть.
После бабы страхолюдина какая-то появилась — и языком: туда-сюда, туда-сюда. «Это, что ли, Гоголь-то?» — у плюгавого спрашиваю. Тот на меня недобрым глазом зыркнул: «Черт это», — говорит. Я язык прикусил и решил: все, не буду у него больше ничего выведывать — прикинусь, что все мне ясно и понятно, пущай другие себя позорят.
Стали эта баба с чертом на простыне какое-то непотребство творить: то на трубу взгромоздятся, то на метлу, то прямо в горнице друг друга обхаживают. «Вот те на, — думаю. — Сколько раз водку пьянствовал — ни в жисть таких привязчивых чертей не видывал!» Тут принялись показывать мужика, навроде нашенских, и девку смазливую. Та, видать, кобенится, а он ей чего-то лопочет — да только не слыхать ни слова. «Эх, — себе говорю, — надо было ближе к простыне садиться — там, небось, звук-то погромче будет». Как назло, еще то и дело буквы на простыне появляются, мешают — а ведь и так же ничего не разберешь! Сижу я в полнейшем расстройстве, кляну себя, на чем свет стоит, что дозволил себя на этот синематограф вытащить… А моя под боком — ничего: смотрит, разинув рот. Ей-то разве понимание надобно?
В общем, еле высидел я до конца. Из всего синематографа помню еще только, что каких-то мужиков в мешках по селу таскали, был еще дородный козак с прыгающими пельменями, потом один из хлопцев черта оседлал — да на нем вроде как в заграничный магазин, за обувкой… После начали все друг друга батогами хлестать: сначала этот хлопец — черта, потом другой мужик, с усами, — этого хлопца, потом все тот же хлопец вместе с маленьким мальчонкой кувалдами махать стали — и тут все закончилось.
Я прямо на месте зарекся впредь на этот треклятый синематограф нос казать. Окромя полосок в начале, и смотреть-то не на что. Пусть эти, которые в петербургах, на такое пустопорожнее баловство время да деньги тратят — только простыни изводить! Я еще у своей-то, у Глашки, смеху ради, спрашиваю: «Ну, понравился тебе синематограф?» Она мне: «Режиссура очень сильная, актерские работы тоже впечатляют — к тому же грим и освещение применены весьма удачно; спецэффекты для нашего времени абсолютно новаторские…» — начала плести черт-те что. Дура — она и есть дура, что с нее возьмешь! Эх, не нашего ума это дело — синематограф…
… И все-таки интересно: который там из них был Гоголь?

Сценарий к спектаклю «Ночь перед Рождеством» (по одноименному произведению Н.В. Гоголя)

События развиваются в сказочную рождественскую ночь, описанную Н.В.Гоголем, в произведении “НОЧЬ ПЕРЕД РОЖДЕСТВОМ”.

Хутор. Зимний морозный вечер. Начинается метель. Из-за метели пропадает видимость звёздного неба. Темнеет.

Действующие лица:

  1. Чуб — богатый хуторянин
  2. Свербыгуз — хуторянин
  3. Дьякон — служитель церкви
  4. Оксана — красавица, дочь Чуба
  5. Голова — богатый хуторянин, глава этого поселения
  6. Вакула — кузнец
  7. Солоха — жительница хутора, знается с чёртом, ведьма
  8. Чёрт — чёрт, нечистая сила
  9. Пацюк – хуторянин, которого стараются обходить стороной, хуторяне считают, что он “чёрту сродни”

Сцена №1

Экран. Звездная ночь. Луна. Возле сцены искусственные елки в снегу.

Слышится завывание ветра. На сцене слева высвечивается обстановка комнаты:

— окно

— стол

— зеркало

— на столе скатерть белая с вышивкой

— вышитое полотенце

— шкатулка с бусами

За столом сидит Оксана и наряжается. Входит с мороза Чуб (отец Оксаны), богатый казак.

Чуб:

— Ишь, как морозит! Сильнее, чем с утра (потирает руки)! На небе, аж, звезды высветило!

Оксана:

— Да и ночь, тату, не простая, а перед самым Рождеством!

(Оксана выглядывает в окно)

— Ой, светло-то как! Будто днем!

Чуб:

— Чу! Слышь, как поют? То дивки и парубки гуляют! Эх! Мне бы годков так…(задумывается) сбросить. Эх бы я! У-у-х бы я!

Э-э-э… (пританцовывает)

— А что, доченька, до дьяка однако, прогуляться. Заглянуть к нему на часок-другой.

В это время возле сцены проходят Свербыгуз и Голова. Они окликают Чуба.

Свербыгуз:

— Эй, Чуб, где ты запропастился?

Голова:

— С вечера были званы к дьяку на праздник. Пора бы уж!

Чуб ( глядя на небо):

— Иду! Иду!

Ишь, как высветлило …

Чуб, Свербыгуз и Голова уходят в зрительный зал, где продолжается действие.

Звучит музыка вьюги. На слайдах отображена метель.

Приятели заблудились. Они кричат, но всё заглушают завывания метели. Потеряв друг друга, хуторяне расходятся в разные стороны.

Сцена №2

Оксана:

Оставшись одна, завидная хуторская невеста начинает любоваться собой в зеркале. Надевает разные бусы. Примеряет на голову венок с лентами, приговаривает:

— Ах, хороша я, хороша! Ну, просто чудо, как хороша!

Да, право, так ли это (рассуждает, рассматривая себя) !?

Носик вздернут (пальчиком поднимает носик).

Щеки пухлые.

(Она откладывает зеркальце в сторону и говорит со зрителями, как бы по секрету)

— И что такого нашли во мне парубки?

Ох уж эти парубки! А давеча кузнец… Да что это я, право? (Смутившись своей похвальбы, Оксана махнула рукой)

В это время на сцену поднимается кузнец Вакула. Он смотрит на игру девушки и любуется.

Веселая Оксана кружится возле зеркала. Смеётся.

Оксана:

— Нет! Хороша я, хороша! Ну, просто чудо, как я хороша!

(Оксана охает от неожиданности, заметив Вакулу).

Вакула (в раздумье):

— Чудная девка!

(и уже вслух) Чудная, ненаглядная моя Оксана!

Оксана (смутившись, но с вызовом):

— А ты как тут?!

В это время в зал, а за тем на сцену вбегает группа нарядных девушек и парней с мешками. Это колядующие. Шумно, весело смеясь, колядующие наперебой зазывают Оксану гулять вместе с ними.

Колядующие:

1-й:

— Ой! Оксана, что ты дома сидишь?

2-й:

— Собирайся скорей!

3-й:

— Смотри, сколько мы наколядовали!

4-й:

— Право, душечка, Оксана собирайся живей!

Так весело!

5-й:

— Надевай черевички!

Пошли!

Оксана (притворно горестно):

— Нет у меня новых черевичков. Да и подарить-то видать некому…

Вакула:

— Не тужи, ненаглядная Оксана!

Я тебе достану черевички, какие редкая панночка носит!

Оксана (с вызовом, обращается к кузнецу):

— Ты? Черевички?

А достань черевички, что сама царица носит, может, я и замуж за тебя выйду!

Ватага молодежи, а с ними и Оксана, весело убегает. Кузнец остается на сцене еще некоторое время. За тем, опустив голову, нахлобучив шапку, уходит.

Сцена №3

Дом кузнеца Вакулы. На сцене русская печка. На приступке стоит посуда. С боку печи висит полотенце. Виднеется рукомойник. В печи стоит чугунок со щами, выше – чашка с пирогами и другие продукты: огурцы, капуста.

Мать его, Солоха, ставит за печку метлу. Она и черт только что прилетели. Они собирали звезды и месяц с неба. Черт крутится вокруг Солохи довольный своей работой. Та его нахваливает.

Солоха:

— Лохматенький мой! Хвостатенький мой! Намаялся, небось! Притомился!

Черт держит в руках небольшое ведёрко. Он приоткрывает его. В ведре свет. Подсветка в ведре выполнена при помощи фонарика. Так изображены в спектакле звезды, которые были “собраны” чёртом с неба. Чёрт, ласкаясь, похваляется перед Солохой.

Черт:

Раздается стук.

Солоха суетится. Схватила за лапу чёрта и пытается найти место, куда его спрятать. Чёрт вырывается, убегает. Солохе с трудом удается его поймать и спрятать в мешок. Она завязала мешок и ставит его возле печки. После этого Солоха тяжело опускается на скамейку и вытирает пот.

Снова стук в дверь.

Входит пан Голова.

Голова:

— Досточтимая Солоха, такая метель разгулялась, ни неба, ни земли не видать стало разом! Звезды на небе исчезли и месяц пропал! Чертовщина какая-то! Тут точно без нечистой не обошлось.

Черт в мешке начинает ворочаться, повизгивать, похрюкивать.

Солоха тихонько подпинывает его ногой, заставляя молчать.

Голова (поясняет своё появление):

— Я ж до Дьяка шел, да с пути сбился.

А может и лучше, что метель началась. Часок-другой в обществе Вас, обворожительная Солоха, куда приятнее, чем в компании Дьяка.

Солоха (кокетничает, смеется с ужимками):

— Уж, право, скажете тоже, пан Голова.

(Отмахивается рукой)

А я-то как рада вас видеть!

Голова садится на скамейку возле Солохи. Пересаживается все ближе и ближе.

Вновь раздается стук в дверь. Солоха вскрикивает! Соскочила со скамейки. Суетится. Волнуется и пан Голова.

Голова:

— Спрячьте меня дорогая Солоха. Негоже меня у Вас видеть… Всякое удумают. А уж наговорят-то?!…

Голова в ужасе хватается за голову. Солоха достает мешок и прячет в него гостя. Она ставит мешок рядом с печкой, там, где стоит и мешок с чёртом.

Стук повторяется. Солоха спешит к двери, поправляя фартук и косынку. Входит Дьякон.

Дьякон (помолившись, кланяется хозяйке):

Да уж как подумаю о Вас, моя прелесть, ноги сами идут, а хоть и не видать сегодня пути. Перемело кругом. Небо, прости меня Господи (крестится), словно с землей перемешалось!

Потирает руки, словно от холода. Между тем потихоньку приближается к Солохе.

Дьякон (поглаживая руку Солохе):

— А что это у Вас такое, дрожайшая моя Солоха?

Солоха (с ужимками, смеясь, притворно и игриво):

— Да известно, что — рука (пожимает плечами).

Дьякон (дотрагиваясь до шеи Солохи):

— А это что же такое, разлюбезная моя Солоха?

Солоха:

— То бусики, уважаемый дьяк.

Красные бусики. В прошлогоде на ярмарке купила.

Красивые бусики…

Дьякон:

— А это что у Вас такое, прелестнейшая?

Такое … такое…

Солоха (продолжая кокетничать, отмахивается, смеется):

— То шея, уважаемый дьяк.

Вновь раздается стук в дверь. Испуганный дьякон суетится, крестится, умоляет Солоху спрятать его куда-нибудь. Солоха привычным движением прячет дьякона в мешок и ставит его рядом с мешком, в котором пан Голова. Она поправляет фартучек, косынку и идет открывать дверь.

Входит Чуб с мороза. Снимает шапку. Отряхивает снег с себя и сбивает с шапки.

Чуб (объясняет ей свой приход):

-Доброго здоровья Вам, уважаемая Солоха! Я ж до Дьяка решил прогуляться. Вышел я из хаты, а небо в раз потемнело, и звёзды пропали! Даже месяца, как небывало – исчез! Тут во всякую чертовщину поверить можно!

Солоха отстраняется, кокетничает, смеется.

Солоха:

— И Вам доброго здоровьишка, пан Чуб!

Какой Вы право, быстрый!

(Говорит, опять выглядывая в окно). Ой, глянь, и впрямь метель — таки! Чу, как вьюжит! Как вьюжит! Впору доброму человеку дома сидеть. Ну, присаживайтесь, коль пришли. Вот на скамеечку и присаживайтесь, да к печи поближе.

Чуб:

— А что, хозяюшка, может в праздничек не грех и по чарочке…

Да и мороз, опять же…

Солоха (достает чарки, ставит на стол):

— Если немного тольки (пожимает плечами), чтобы компанию подержать, право.

Она накрывает на стол огурчики соленые, квашеную капустку, пироги, вареный картофель. Сама Солоха усаживается напротив Чуба. Чуб переходит на другую сторону, поближе к Солохе. Усаживается рядом на скамейку.

Чуб:

— Доброго здоровья, хозяюшка!

Солоха:

— Вам того же, пан Чуб.

Стучат.

Слышится голос кузнеца Вакулы, сына Солохи.

Вакула:

— Мамо!

Чуб делает большие глаза. Небольшая пауза. Молчание. Он совершенно не намерен встречаться с Вакулой. Солоха, спешно убирает со стола чарки.

Она едва успевает достать из-под скамейки мешок. Чуб, который в это время пригнувшись, бегал вокруг стола, пытаясь влезть под него, добровольно прячется в мешок. И этот мешок вновь оказывается рядом с остальными.

На сцену поднимается сын Солохи, он же кузнец Вакула.

Вакула:

— Мамо, откройте, это я Вакула.

Солоха спешит открывать дверь.

Солоха:

— Это ты, сынок!?

Чу! Наробился, устал.

Мой руки, да садись вечерять.

Вакула словно не слышит мать. Он молча снимает овчину, шапку, кладет их на скамью и садится за стол. Все его мысли об Оксане. Солоха в это время суетится, накрывая на стол щи.

Солоха (смотрит с любовью на единственного сына):

— Кушай, сынок, кушай!

Стучат.

Солоха (сердито):

— Кого это еще нелегкая принесла?

Солоха спешит к двери. В дверях встречается со Свербыгузом. Шепчет ему что-то на ухо. Свербыгуз и Солоха уходят, по дороге оживлённо о чем-то беседуя и посмеиваясь.

Сцена №4

Оставшись один, кузнец грустит об Оксане. Он увидел мешки и решает их убрать.

Вакула:

— Завтра праздник, а в хате мусору накопилось. Надобно бы вынести.

Вакула опускает голову. В это время все мешки, кроме того, в котором черт, уходят со сцены. Вакула поднимает голову и видит только один мешок.

Вакула:

— Не уж-то померещилось. А все она, Оксана из ума не идет. Так и рассудка лишиться можно. Утопиться впору. Все одно к проруби идти…

Вакула взваливает на плечи мешок с чертом.

Вакула:

— Тяжесть-то какая!

Сцена №5

Калядки. На улице группа молодежи. Девушки и парни наперебой интересуются, кто и что накалядовал. Увидав кузнеца, они и у него интересуются, увидев большой мешок.

1-й:

— Ой! Гляньте, то ж Вакула.

2-й:

— Вакула один наколяловал!? Смотрите, смотрите! Мешок-то какой большой!

3-й:

— Открой, Вакула! Дай посмотреть!

4-й:

— Где тебе так повезло?

5-й:

— Ой! Братцы! И верно! Мешок- то совсем тяжелый!

Може телушка в нем!

Молодежь кружится вокруг Вакулы напевая хором

Все:

— Эй, Вакула, попляши! Что в мешке нам покажи!

6-й:

— Смурной какой-то сегодня Вакула.

7-й:

— И то верно. Оставим его.

Вакула (сам с собой):

— Нет, не могу больше… Нет больше сил…

Ватага калядующих убегает. Оксана задерживается на некоторое время. Она с любопытством оглядывает кузнеца.

Вакула (подходит к девушке):

— Прощай, Оксана! А не увидишь уж больше ты меня на этом свете.

Оксана (она не слушает, что говорит кузнец, продолжает смеяться и подзадоривать его):

— А ты достань черевички! Может я замуж за тебя выйду!

Сцена №6

Пацюк, богатый хуторянин. Он необычен. Про него говорят, что он с чертом знается. К нему и привела дорожка Вакулу.

Пацюк сидит за столом и ест.

Вакула:

— Пришёл к тебе совета попросить, ведь ты, говорят, немного чёрту сродни.

— А я готов помощи даже у черта просить.

Пацюк, не отвлекаясь на вошедшего, продолжает свою трапезу. Он кушает вареники со сметаной.

Пацюк:

— Не надо тому за чертом ходить, у кого черт за спиной сидит.

В это время из мешка вылазит черт. Он попрыгивает вокруг Вакулы, кричит скрипучим голоском

Черт:

— Я твой друг! Все сделаю для товарища.

Оксана будет наша!

Вакула выбегает. Черт за ним. Вакула пытается от него отвязаться, но поняв, что это напрасные старания, хватает его за хвост, стегает плёткой, приговаривает

Вакула:

— Ах ты, нечисть свинорылая! Пусть же лихо тебе станет! Эх! Неси меня в Петербург! К самой царице неси! Мне терять нечего!

На экране небо в звездах. Вакула и черт изображают полет.

Сцена №7.

Та же самая обстановка в доме казака Чуба.

Грустит возле окна Оксана.

Оксана:

— Что ж я, батько, наделала?! Неужто и впрямь Вакула утонул?

Так люди говорят. Хороший хлопчик …

Чуб:

— И то верно, доченька… Жаль кузнеца… Справный хозяин получился бы. Плохо на хуторе без кузнеца-то…

(покрякивает, поправляет усы)

Оксана:

— Да люб он мне, тату… Произносит еле слышно с горечью в голосе.

Оксана опускает голову.

На сцену поднимается кузнец. В руках у него черевички.

Вакула кланяется низко Чубу.

Вакула:

— Прошу руки Вашей дочери! Да разреши сватов засылать?

(Повернувшись к Оксане)

— Смотри, любая моя, какие черевички я тебе принес!

Это те самые, что сама царица носит!

Оксана:

Вставая навстречу кузнецу. – Нет, нет! То мне не нужно черевичков! Я и без черевичков…

Кузнец бережно кладет руки на плечи девушки. Она смиренно опускает голову на грудь кузнецу.

КОНЕЦ

Николай Васильевич Гоголь

Ночь перед Рождеством

Истории старого пасечника

Стоит ясная морозная ночь накануне Рождества. Светят звёзды и месяц, искрится снег, над трубами хат клубится дымок. Это Диканька, крохотное село под Полтавой. Заглянем в окошки? Вон старый казак Чуб надел тулуп и собирается в гости. Вон его дочка, красавица Оксана, прихорашивается перед зеркальцем. Вон влетает в печную трубу очаровательная ведьма Солоха, радушная хозяйка, к которой любят захаживать в гости и казак Чуб, и сельский голова, и дьяк. А вон в той хате, на краю села, сидит, попыхивая люлькой, какой-то старичок. Да ведь это пасечник Рудый Панько, мастер рассказывать истории! Одна из самых весёлых его историй о том, как чёрт украл с неба месяц, а кузнец Вакула летал в Петербург к царице.

Всех их – и Солоху, и Оксану, и кузнеца, и даже самого Рудого Панька – придумал замечательный писатель Николай Васильевич Гоголь (18091852), и в том, что ему так точно и правдиво удалось изобразить своих героев, нет ничего необыкновенного. Гоголь родился в небольшом селе Великие Сорочинцы Полтавской губернии и с самого детства видел и хорошо знал всё то, о чём позже писал. Отец его был помещиком и происходил из старинного казацкого рода. Николай учился сперва в Полтавском уездном училище, потом – в гимназии в городе Нежине, тоже недалеко от Полтавы; здесь-то он впервые и попробовал писать.

В девятнадцать лет Гоголь уехал в Петербург, служил какое-то время в канцеляриях, но очень скоро понял, что призвание его не в этом. Он начал понемногу печататься в литературных журналах, а чуть позже выпустил и первую книжку «Вечера на хуторе близ Диканьки» – сборник удивительных историй, будто бы рассказанных пасечником Рудым Паньком: о чёрте, укравшем месяц, о таинственной красной свитке, о богатых кладах, которые открываются в ночь накануне Ивана Купалы. Сборник имел огромный успех, очень понравился он и А. С. Пушкину. Гоголь вскоре с ним познакомился и подружился, и в дальнейшем Пушкин не раз помогал ему, например, подсказав (конечно, в самых общих чертах) сюжет комедии «Ревизор» и поэмы «Мёртвые души». Живя в Петербурге, Гоголь издал и следующий сборник «Миргород», куда вошли «Тарас Бульба» и «Вий», и «петербургские» повести: «Шинель», «Коляска», «Нос» и другие.

Следующие десять лет Николай Васильевич провёл за границей, лишь изредка возвращаясь на родину: понемногу жил то в Германии, то в Швейцарии, то во Франции; позже на несколько лет поселился в Риме, который очень полюбил. Здесь был написан первый том поэмы «Мёртвые души». В Россию Гоголь вернулся лишь 1848 году и поселился под конец жизни в Москве, в доме на Никитском бульваре.

Гоголь – писатель очень разносторонний, произведения его такие разные, но объединяет их остроумие, тонкая ирония и добрый юмор. За это больше всего ценил Гоголя и Пушкин: «Вот настоящая весёлость, искренняя, непринуждённая, без жеманства, без чопорности. А местами какая поэзия! Какая чувствительность! Всё это так необыкновенно в нашей нынешней литературе…»

П. Лемени-Македон

Последний день перед Рождеством прошёл. Зимняя, ясная ночь наступила. Глянули звёзды. Месяц величаво поднялся на небо посветить добрым людям и всему миру, чтобы всем было весело колядовать и славить Христа. Морозило сильнее, чем с утра; но зато так было тихо, что скрып мороза под сапогом слышался за полверсты. Ещё ни одна толпа парубков не показывалась под окнами хат; месяц один только заглядывал в них украдкою, как бы вызывая принаряживавшихся девушек выбежать скорее на скрыпучий снег. Тут через трубу одной хаты клубами повалился дым и пошёл тучею по небу, и вместе с дымом поднялась ведьма верхом на метле.

Если бы в это время проезжал сорочинский заседатель на тройке обывательских лошадей, в шапке с барашковым околышком, сделанной по манеру уланскому, в синем тулупе, подбитом чёрными смушками, с дьявольски сплетённою плетью, которою имеет он обыкновение подгонять своего ямщика, то он бы, верно, приметил её, потому что от сорочинского заседателя ни одна ведьма на свете не ускользнёт. Он знает наперечёт, сколько у каждой бабы свинья мечет поросёнков, и сколько в сундуке лежит полотна, и что именно из своего платья и хозяйства заложит добрый человек в воскресный день в шинке. Но сорочинский заседатель не проезжал, да и какое ему дело до чужих, у него своя волость. А ведьма между тем поднялась так высоко, что одним только чёрным пятнышком мелькала вверху. Но где ни показывалось пятнышко, там звёзды, одна за другою, пропадали на небе. Скоро ведьма набрала их полный рукав. Три или четыре ещё блестели. Вдруг, с противной стороны, показалось другое пятнышко, увеличилось, стало растягиваться, и уже было не пятнышко. Близорукий, хотя бы надел на нос вместо очков колёса с Комиссаровой брички, и тогда бы не распознал, что это такое. Спереди совершенно немец: узенькая, беспрестанно вертевшаяся и нюхавшая всё, что ни попадалось, мордочка оканчивалась, как и у наших свиней, кругленьким пятачком, ноги были так тонки, что если бы такие имел яресковский голова, то он переломал бы их в первом козачке. Но зато сзади он был настоящий губернский стряпчийв мундире, потому что у него висел хвост, такой острый и длинный, как теперешние мундирные фалды; только разве по козлиной бороде под мордой, по небольшим рожкам, торчавшим на голове, и что весь был не белее трубочиста, можно было догадаться, что он не немец и не губернский стряпчий, а просто чёрт, которому последняя ночь осталась шататься по белому свету и выучивать грехам добрых людей. Завтра же, с первыми колоколами к заутрене, побежит он без оглядки, поджавши хвост, в свою берлогу.

Между тем чёрт крался потихоньку к месяцу и уже протянул было руку схватить его, но вдруг отдёрнул её назад, как бы обжёгшись, пососал пальцы, заболтал ногою и забежал с другой стороны, и снова отскочил и отдёрнул руку. Однако ж, несмотря на все неудачи, хитрый чёрт не оставил своих проказ. Подбежавши, вдруг схватил он обеими руками месяц, кривляясь и дуя, перекидывал его из одной руки в другую, как мужик, доставший голыми руками огонь для своей люльки; наконец поспешно спрятал в карман и, как будто ни в чём не бывал, побежал далее.

В Диканьке никто не слышал, как чёрт украл месяц. Правда, волостной писарь, выходя на четвереньках из шинка, видел, что месяц ни с сего ни с того танцевал на небе, и уверял с божбою в том всё село; но миряне качали головами и даже подымали его на смех. Но какая же была причина решиться чёрту на такое беззаконное дело? А вот какая: он знал, что богатый козак Чуб приглашён дьяком на кутью, где будут: голова; приехавший из архиерейской певческой родич дьяка в синем сюртуке, бравший самого низкого баса; козак Свербыгуз и ещё кое-кто; где, кроме кутьи, будет варенуха, перегонная на шафран водка и много всякого съестного. А между тем его дочка, красавица на всём селе, останется дома, а к дочке, наверное, придёт кузнец, силач и детина хоть куда, который чёрту был противнее проповедей отца Кондрата. В досужее от дел время кузнец занимался малеванием и слыл лучшим живописцем во всём околотке. Сам ещё тогда здравствовавший сотникЛ…ко вызывал его нарочно в Полтаву выкрасить дощатый забор около его дома. Все миски, из которых диканьские козаки хлебали борщ, были размалёваны кузнецом. Кузнец был богобоязливый человек и писал часто образа святых: и теперь ещё можно найти в Т… церкви его евангелиста Луку. Но торжеством его искусства была одна картина, намалёванная на церковной стене в правом притворе, в которой изобразил он святого Петра в день Страшного суда, с ключами в руках, изгонявшего из ада злого духа; испуганный чёрт метался во все стороны, предчувствуя свою погибель, а заключённые прежде грешники били и гоняли его кнутами, поленами и всем чем ни попало. В то время, когда живописец трудился над этою картиною и писал её на большой деревянной доске, чёрт всеми силами старался мешать ему: толкал невидимо под руку, подымал из горнила в кузнице золу и обсыпал ею картину; но, несмотря на всё, работа была кончена, доска внесена в церковь и вделана в стену притвора, и с той поры чёрт поклялся мстить кузнецу.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *